Пропаганда

Власть опеки

Страхи, мифы и реальность: что могут сделать с вашими детьми чиновники и как с этим бороться

«Здравствуйте, а из-за того, что не убрано, могут забрать ребенка?», — такой вопрос задает Людмила на форуме, посвященном работе органов опеки на сайте Woman.ru. Эта диковатая формулировка отражает отношение российского общества к тем организациям, которые назначены государством защищать интересы наших детей: полное отсутствие понимания, что это такое и страх перед чиновниками, которые могут прийти в семью и забрать детей в детский дом. При этом россияне не отличают органы опеки и попечительства от Комиссии по делам несовершеннолетних, не знают их полномочий и своих прав.

Откуда берутся эти мифы и так уж они безосновательны?

Каждой российской семьей, в которой есть несовершеннолетние дети, теоретически могут заинтересоваться две структуры: Комиссия по делам несовершеннолетних и защите их прав (КДН и ЗП) и органы опеки и попечительства. И те и другие должны, по идее, следить за тем, чтобы дети росли в нормальных условиях и получали должный уход, но есть нюансы.

Ювенальный суд на общественных началах

КДН и ЗП занимается «профилактикой безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних». Туда поступают сигналы из школы: ребенок, например, дерется или курит в туалете. Или из полиции: например, несовершеннолетнего поймали на улице после комендантского часа или на митинге, как это произошло с московским школьником Михаилом Саминым, которого задержали 26 марта 2017 года на протестной акции против коррупции.

«Как и других, меня продержали в полиции 10 часов. Было возбуждено дело по статье 20.2 часть 6.1 „нарушение правил проведения митингов, участие в несанкционированных собрании, митинге, демонстрации”, по которой грозит штраф до 20 тысяч рублей. Поскольку я был несовершеннолетним, мое дело рассматривала Комиссия. Это, по сути, ювенальный суд — эта комиссия заседает в Управе, и в нее входит с десяток разных людей, в том числе инспектор — сотрудник полиции, — рассказывает Михаил. — Комиссия признала меня виновным в нарушении статьи, но освободила от ответственности из-за того, что у меня были хорошие характеристики (тогда в школе я еще числился хорошим учеником)».

А вот Наталью Зиганшину вызвали на заседание КДН и ЗП из-за того, что ее 16-летнего сына задержала полиция в 22 часа 15 минут, когда он с другом возвращался из кино, прямо около дома. В Подмосковье комендантский час для несовершеннолетних начинается в десять вечера.

«Ко мне прибежал его друг, с которым они вместе шли — ему удалось убежать — и сказал, что Руслана везут в отделение. Я поехала туда, ребенка привезли позже — в одной машине с бомжами и алкоголиками, как преступника. Потом они составили протокол, и дело завертелось. Сначала меня вызвали в школу, потом вместе с классной руководительницей — на Комиссию.

Там сидели тетки с жуткими «халами» на голове, которые кричали, что я плохо слежу за своим ребенком.

Знающие люди посоветовали мне кивать и соглашаться, если я не хочу ближайшие несколько лет провести на заседаниях этой Комиссии. Нас взяли под контроль, но больше, слава богу, не тревожили. Но вплоть до окончания школы все равно было нервно — у сына были не очень хорошие отношения с классным руководителем, и мы боялись, что она с помощью этой ситуаци может ему отомстить».

Может ли кто-то — соседи, недоброжелатели, родители одноклассников, администрация школы, например, использовать сигнал в Комиссию для того, чтобы испортить семье жизнь? Или по крайней мере заставить нервничать в течение нескольких лет и быть под постоянным контролем органов? — Может. Например, у Михаила Самина общение с КДН и ЗП не закончилось судом. На этот раз сигнал поступил как раз из школы.

«Директоров школ всех задержанных школьников вызвали в следственный комитет. Веронику Бурмакину — директора школы 1329, где я тогда учился, даже дважды. А она не просто директор, она активный член „Единой России“, участвовала от партии в муниципальных выборах. Она позвонила родителям, сказала, что ее не устраивает, что их ученик участвует в подобных мероприятиях, и потребовала забрать документы из школы.

Меня она тоже вызвала в свой кабинет и предложила тихо перевестись в другую школу. Я отказался, тогда она угрожала исключением за прогулы.

Дело в том, что я должен был ехать на конференцию по информационной безопасности Positive Hack Days как победитель школьных соревнований. Она сказала, что эта беседа с ней считается воспитательной работой, если после нее я поеду на конференцию в учебное время, то это будет квалифицироваться как прогул и служить основанием для исключения из школы. Предложила мне такой выбор: либо я тихо забираю документы из школы, либо не еду на конференцию», — рассказывает Михаил. Тогда ему было 16 лет и он учился в 10 классе.

Что еще происходит с вашими детьми
Как сдать ЕГЭ и не сойти с ума
Психологи для битья

«После того, как директриса потребовала забрать документы из школы, а я отказался, она сообщила в Комиссию, и в этот раз они пришли ко мне домой. Прежде чем открыть дверь, мы с родителями позвонили адвокату, он сказал: „Открывайте, вам бояться нечего“. Они посмотрели, что жилищные условия нормальные, питаюсь я хорошо, и ушли».

Александра Иванова, координатор проекта «Помощь семьям в сложной жизненной ситуации» в фонде «Волонтеры в помощь детям-сиротам», объяснила, как работает КДН и ЗП: «Комиссия по делам несовершеннолетних и защите их прав состоит из председателя комиссии, ответственного секретаря и членов комиссии. Для членов комиссии это общественная нагрузка. Решения принимаются всеми, но утверждает их председатель. Комиссия непосредственно работой с семьей не занимается — лишь принимает решение и делегирует выполнение работ сторонним организациям. Например: подросток должен ходить к психологу в центр „Вдохновение“, а специалист из центра „Семья“ — приходить два раза в месяц домой к семье подростка».

«Думаю, что в большинстве своем эти комиссии не вредят семьям специально, все-таки в них не входят чиновники, это педагоги, какие-то общественные деятели, им это не надо, — делится своим жизненным опытом школьник Михаил.

— Не могу сказать, что эти женщины в комиссии были какие-то неадекватные. Было несколько строгих, которые говорили на повышенных тонах, но это явно не потому, что я лично им не нравился, а чтобы перевоспитать, наставить на путь истинный: „ребенок не должен участвовать в политике“».

По наблюдением Александры Ивановой, у комиссии, как правило, нет цели испортить жизнь детям и родителям: «Есть определенные регламенты, если поступил материал из полиции, нужно отреагировать и отчитаться.

Все понимают, что, если ребенок из достаточно благополучной семьи курил в школьном туалете, его не заберут из семьи, но сигнал поступил, они должны отреагировать».

Семья, которая стоит на учете в Комиссии по делам несовершеннолетних (скажем, из-за того, что ребенка задержали на митинге) не обязательно будет иметь дело с опекой — если только не установлено, что ребенок в этой семье не получает надлежащего ухода. И тогда начинается совсем другая история.

Кто (не) заберет ваших детей

Органы опеки и попечительства имеют куда более серьезные полномочия и возможности. Они могут забрать ребенка из семьи и поместить его в детский дом на основании 77-й статьи Семейного кодекса — при «непосредственной угрозе жизни ребенка или его здоровью».

В 2012 году в квартиру к гражданской активистке Марии Бароновой пришли из органов опеки и сообщили, что от соседей к ним поступило анонимное заявление, что она ненадлежащим образом выполняет родительские обязанности, а ребенком занимается только няня.

По словам Бароновой, доносчицы выразили недовольство тем, что ребенок ходит в два детских сада, а также отметили сигареты на кухне и якобы имевшийся в детской комнате беспорядок. Эту ситуацию она описывала в своем блоге в «Живом Журнале».

Опека может забрать детей и на основе акта о безнадзорности, который составляет полиция. Именно по такой схеме органы опеки пытались в 2017 году забрать троих несовершеннолетних детей лидера протеста дальнобойщиков Андрея Бажутина — он находился под административным арестом, его жена — в роддоме, с детьми же был 23-летний старший сын.

«Опека подключается к кровной семье, если есть вероятность того, что ребенок не получает в ней достаточного ухода.

Есть категория „социально опасное положение — родители пьют, бьют, не кормят“.

Кроме того, семья может находиться в трудной жизненной ситуации: например, мама осталась одна, нет работы, родных, требуется помощь. Опека начинает действовать, когда есть сигнал: из школы, от соседей, от той же комиссии», — объясняет Иванова. По словам эксперта, у нас все зависит от квалификации и профессиональной позиции конкретного специалиста. Оценка рисков и ресурсов семьи делается на глазок, поэтому велик риск субъективного взгляда на ситуацию и, как результата — неадекватного решения.

По мнению Ивановой, впрочем, деятельность органов опеки в обществе тоже очень мифологизирована.

«В моей практике я ни разу не сталкивалась с ситуацией, когда в семье все прекрасно: дети играют на скрипке, мама вышивает крестиком, папа работает — и тут приходит опека и забирает детей. Всегда какие-то проблемы есть, разной степени тяжести. Но реагировать государственные службы могут по-разному: можно прийти домой, увидеть, что в холодильнике нет еды и поместить ребенка в приют, а можно предложить систему поддержки семьи, помочь ей преодолеть трудности».

Несколько лет назад у Елены умер муж, ее семилетнему сыну по наследству перешли какие-то деньги, которые были на счетах. «Поэтому мне пришлось идти в опеку — именно они „управляют“ деньгами и имуществом несовершеннолетних, даже если у них есть родители, — рассказывает Елена. — Для того, чтобы потратить хоть 50 рублей, нужно написать заявление в опеку и получить разрешение для банка, а потом предоставить чеки и доказать, что все эти деньги пошли именно на покупку детских вещей. Эти женщины решают: на одежду, например, можно потратить, а на ремонт в детской — нет. Я человек взрослый и закаленный в борьбе с бюрократией, но там ты чувствуешь себя абсолютно беспомощным. Их власть безгранична. И это не только власть над деньгами твоего ребенка.

Со мной разговаривали так, будто я выклянчиваю у них эти деньги. А то, что перед ними человек, который только что потерял близкого, одинокая мать, которая, очевидно, тоже нуждается в заботе, это не пришло им в голову. Никто не задал мне вопрос „чем вам помочь?“ »

«Система в целом неэффективна, она не ориентирована на поддержку семьи. Ничего хорошего ни от комиссии, ни от органов опеки семьи в основном не видели и не ждут, — резюмирует координатор проекта „Помощь семьям в сложной жизненной ситуации“ Александра Иванова. — Чаще всего это контроль и предписания, с большей или меньшей степенью уважения и поддержки. Может встретиться и включенный специалист, но в смысле эффективности системы — то же самое».

Как в Европе

Когда у нас хотят рассказать, как страшно жить в Европе, первым делом рассказывают леденящие кровь истории про то, как ни с того ни с сего у нормальной семьи по чьему-то доносу отнимают детей. Чаще всего подобное происходит в Финляндии (что объясняется тем, что в этой стране достаточно много смешанных российско-финских браков), если верить российским СМИ, именно здесь «ювенальная юстиция» лютует больше всего. Финская журналистка Анна-Лена Лаурен, работающая в Москве, признается, что всякий раз, читая подобные новости в российских газетах, она думает, какая огромная разница в восприятии одного события.

«Во-первых, у нас нет никакой ювенальной юстиции, у нас вообще никакой суд не может лишить родителей прав на ребенка, ни за какие преступления.

Родитель всегда останется родителем. Социальная служба, которая работает с семьями, чаще всего по сигналу из школы или от соседей, может на время изъять ребенка из семьи и поместить в приемную семью.

Но это абсолютный миф, что из-за одного шлепка ребенка заберут — это должно быть повторяющееся поведение. Кроме того, ребенка отдадут опекунам лишь на время — считается, что в родной семье ему все равно лучше.

Любым родителям дадут шанс на исправление. Кстати, в обществе это часто вызывает критику — считается, что эти службы иногда реагируют слишком поздно и подвергают риску детей.

Есть еще одна вещь, которую не понимают российские журналисты, рассказывая про какие-то конкретные случаи — у финских социальных служб есть закон о неразглашении: они обязаны молчать и не выдавать детали — ни единой. Особенно если дело касается детей. Поэтому все выглядит так, будто ни с того ни с сего у матери забрали ребенка — а там, например, наркотики (в таком случае однозначно ребенка забирают). Если такие истории происходят с финской семьей, то никакого скандала не приходит — общество понимает, что есть веские причины, по которым ребенка забрали из семьи, просто мы о них не узнаем.

Думаю, главное отличие российской и финской системы как раз в этом: не то, что наши социальные службы идеальны, к ним много вопросов и претензий, но общество понимает, что они стараются работать на благо и помощь, а не для того, чтобы наказать».

В России же главная защита в общении с опекой и КДС — максимальная гласность. «Вообще сейчас, как мне кажется, ситуация совсем другая, чем была в Советском Союзе, когда государство беспрепятственно вмешивалось в жизнь человека. Сейчас есть возможность говорить, предать огласке, — считает Михаил Самин. Сам он сразу сообщил о проблемах, которые возникли после его задержания, в соцсетях. — Сделать что-то совсем незаконное стало сложнее. Смотрите, сколько молодых людей выходит на митинги, многих школьников задерживают, и далеко не все стали жертвами давления. Все-таки власти понимают, что все моментально станет достоянием общественности. И это главная причина, почему случаев, когда несовершеннолетние подверглись наказанию за свою политическую активность, не так много, как могло бы быть».

Читать дальше

Немчик родился

Страх, унижения и ложь: Coda нашла «немчиков» — детей немецких солдат, которым всю жизнь приходилось скрывать свое происхождение, и поговорила с ними, хоть они и предельно неохотно рассказывают о себе и своих родителях.

Еще в журнале

Война с разумом

Не только Telegram Повторяемая претензия властей к Telegram: им пользуются террористы, но спецслужбы не могут его читать. Coda проанализировала приговоры в отношении драгдилеров и составила список мессенджеров, которые тоже не по зубам органам.
Трагедия как день сурка Журналист Нигина Бероева, работавшая на всех крупных катастрофах последнего десятилетия, точно знает, чем кончатся проверки торговых центров и кинотеатров.
Милый мой бухгалтер Считается, что Россия — один из лидеров по количеству женщин на высших управленческих позициях. Coda выяснила, что речь идет о главных бухгалтерах, которым постоянно грозит тюрьма.
Проголосовали кошельком Налоги, пенсии и рост цен после победы Путина на выборах
Фабрика высших смыслов В селе Александровское в Костромской области есть место, где люди локально строят коммунизм. Это территория бывшей бумажной фабрики, которую выкупил Сергей Кургинян, лидер политического движения «Суть времени». По замыслу Сергея Ервандовича, в этой коммуне должна сформироваться новая российская элита, люди будущего, которые будут управлять страной. Корреспондент Coda отправился в Александровское, чтобы узнать, как можно попасть в коммуну, и почему бывшие коммунары вспоминают это место как страшный сон.