Постпамять

Школьники против госкапитализма

Корреспондент Coda встретился с участниками подпольной левой диссидентской группы – школьниками семидесятых, которые считали интеллигенцию ведущим классом и протестовали против капиталистических поползновений в советском обществе. Кончилось все тюрьмой и психбольницей, но юные революционеры почти все стали учеными, либералами и либертарианцами.

  • Текст Алексей Байков
  • Фото и иллюстрации Александр Королев, Фонд Иофе
  • 19 Oct, 2018 Санкт-Петербург

В архивах московского или санкт-петербургского «Мемориала», если попросить, вам выдадут на руки отпечатанные на машинке брошюрки размером чуть поменьше школьной тетради. Журналы «Единство» и «Перспектива» — вот немногие сохранившиеся материальные свидетельства о существовании подпольной левой группы, которая состояла из студентов и школьников, но собиралась объединить вокруг своих идей чуть ли не все диссидентское движение в СССР.

Даже ее основатели не могут сказать, как же она все-таки называлась. «Левая оппозиция», «Ленинградская школа» и «Ленинградские левые» — все эти имена были даны уже потом, а тогда это была просто компания из плюс-минус 10 человек, группировавшихся сперва вокруг кружка по самостоятельному изучению марксизма, затем — вокруг издания самиздатовского журнала.

Первая их акция была проведена 26 февраля 1976 года в день открытия XXV Съезда КПСС — группа из трех человек разбросала более сотни листовок над подземным переходом через Невский проспект рядом с Гостиным двором.

Текст листовки заканчивался лозунгом «Да здравствует свобода, демократия и коммунизм!».

Но на самом деле будущие лидеры «Ленинградских левых» начали бунтовать еще раньше, когда они были учениками 121-й физико-математической спецшколы.

Александр Скобов стал жертвой советской репрессивной психиатрии, не успев толком окончить 8-й класс. Домашний мальчик с накрепко вбитыми в голову принципами справедливости принялся задавать на уроках истории вопросы. Например: как же так получается что Ленин все время был прав, а Троцкий и Бухарин ошибались?

Почему Сталин, будучи «великим государственным деятелем» (эта формула была в ходу в брежневские времена) ничего не знал о подлинных масштабах репрессий?

«Доброжелатели убедили мою маму, чтобы не было хуже — надо обратиться к психиатрам и устроить меня на обследование. Формально это было именно помещение на обследование в детскую психиатрическую больницу»— рассказал Скобов в интервью Coda.

Продержав Скобова два месяца, его выпустили с диагнозом «паранойяльная психопатия». Статус «человека со справкой», конечно, накладывал немало ограничений, но давал и определенные преимущества, например, полную непригодность к службе в армии в мирное время и аналогичный «иммунитет» к тюрьме, которая заменялась очередной психушкой.

Вернувшись в школу, Скобов продолжил бунтовать, благо подвернулась подходящая повестка. В его математической школе в ходу была более или менее свободная форма одежды, а новая директриса начала требовать единообразных серых костюмов, обязательного ношения галстука и уставных причесок. Скобов ответил ей ехидным памфлетом в школьной стенгазете.

— Это был не столько бунт, сколько война школьных дацзыбао. Дело в том, что в нашей школе каждый класс по очереди делал стенгазету. И наш класс сделал выпуск в котором содержалась едкая сатира на новые школьные порядки, чему все ученики страшно радовались. Его быстренько сняли, а следующему классу поручили дать отпор клеветническим выступлениям. И новая стенгазета вышла уже с официальными «верноподданическими» материалами. В течении двух перемен ее разрисовали всем чем могли, поэтому ее тоже пришлось снять. А на следующий день на этом самом стенде появилась сначала одна анонимная листовка, на на следующий день — другая, которая как бы полемизировала с предыдущей. Она называлась «200 слов» — с явными аллюзиями в сторону «Пражской весны» — рассказал он в интервью Coda.

Листовку написал некий Андрей Резников из параллельного класса. Из-за нее «война дацзыбао» вышла за пределы школы и закончилась вполне взрослым скандалом.

Аналогию со знаменитым чешским манифестом «2000 слов» заметили, учительницу истории вызвали разбираться в райком партии и довели там до инсульта, а Скобов и Резников подружились.

Чуть позже к этому тандему присоединился учившийся в одном классе с Резниковым Аркадий Цурков.

Сама организация возникла в 1975 году и первоначально была скорее кружком для нескольких друзей. Тогда в ней состояло восемь человек: Скобов, Цурков, Резников, ученики 10 и 9 классов 317-й школы Александр Фоменков и Александр Кузьмин, студентка электромеханического факультета ЛПИ Светлана Сенькина и две студентки Ленинградского технологического института им. Ленсовета Наталия Лопатнева и Нелли Ласло. Всем участникам группы было примерно по 18-19 лет, самому младшему — 17.

Андрей Резников

Их встречи, происходившие по два-три раза в месяц, напоминали самостоятельные занятия по марксизму-ленинизму, только уже в критическом ключе. Характерно, что в тот момент, когда встал вопрос о переходе от слов к делу, Скобов немедленно вышел из организации, поскольку полагал, что ее теоретическая база еще недостаточно разработана.

В итоге к Гостиному двору отправились Резников, Фоменков и Кузьмин. Резников и Фоменков встали по обе стороны от перехода, а Кузьмина как самого младшего отправили вниз — смотреть «как все это происходит, как реагирует народ».

Такая акция конечно не могла остаться незамеченной, и группой занялся КГБ. 4 марта Резникова арестовали. Его два месяца продержали в СИЗО, затем выпустили, передав дело в комиссию по несовершеннолетним, исключили из ЛГУ и отправили служить в армию. Там он занялся доработкой теории, но его записи нашли и изъяли, а их автора направили на психиатрическую экспертизу, которая его благополучно комиссовала.

Всех остальных от куда более серьезных последствий спас Фоменков. Собрания первого состава «Ленинградской школы» тщательно протоколировались, все эти записи держали в чемодане в камере хранения на Финляндском вокзале. После первого же допроса Фоменков рванулся туда, забрал чемодан и все сжег.

Цуркова, Сенькину и Лопатневу долго таскали по допросам и, конечно же, исключили из институтов за «действия, несовместимые со званием советского студента». Цуркову пришлось пойти работать на завод, затем он поступил на математический факультет Тартуского университета. Фоменкова выгнали из школы без аттестата, дали окончить «вечерку», а затем, как и Резникова, призвали в армию. Скобову, по его словам, досталось меньше других:

— КГБ был крайне не заинтересован тогда раздувать это дело, а заинтересован был в том, чтобы все было тихо. Меры приняты, профилактика проведена, болтунам настучали по голове и они все поняли. Все так или иначе прошли через процедуру головомоек на комсомольских собранииях в ВУЗах, но меня даже не исключили. То, что я на третьем курсе перешел на заочный — было совершенно никак с политикой не связано. Не стали меня отчислять по чисто формальным основаниям — потому что я официально не состоял в группе на тот момент, когда было принято решение об акции. Заинтересованности в том, чтобы выкинуть меня из ЛГУ, у властей не было, но бумага в деканат все-таки пришла и было комсомольское собрание, на котором выступали два КГБ-шника и рассказывали о том, как я потерял идеологическую бдительность и связался с нехорошей компанией. Меры были чисто символические.

Революционер Александр Скобов с котом. Фото из Архива Иофе

Костяк «Ленинградских левых» остался на свободе, но шок от столкновения с государственным репрессивным аппаратом был настолько силен, что группу покинуло большинство ее участников.

We all live in the Yellow Submarine

Тем временем благополучно избежавший тюрьмы и армии Скобов, оторвавшись от «Ленинградской школы», решил нести слово Марксово хиппи, а заодно пожить отдельно от родителей. Особой тяги к рок-н-роллу, наркотикам и прочим атрибутам субкультуры у него не было, зато всем этим увлекался его университетский однокашник — Феликс Виноградов, сын полковника погранвойск, которые в то время были подчинены КГБ. Это не уникальный пример того, как дети высокопоставленных силовиков шли в хиппи, так во время знаменитой московской облавы на их “Систему” 1 июня 1971 года среди задержанных оказалась Надя Щелокова — дочь тогдашнего министра внутренних дел.

Для своей коммуны, названной в честь всемирно известного битловского мультфильма, Скобов и Виноградов сняли две расположенных одна над другой двухкомнатных квартиры в старом деревянном доме на Приморском проспекте. Андрей Резников так описал быт и внутреннюю кухню «Субмарины»:

Это были полдома, где жили постоянно 5-7 человек, а во время разных хипповских тусовок останавливались до 20 человек, которые потом постепенно рассасывались. У меня тогда оказалось почему-то больше денег, чем у других, и я одно время обязался обеспечивать их всех хлебом и ливерной колбасой. Но не потянул финансовую нагрузку. Сжирали очень много. В большой комнате на первом этаже были нары, на втором – несколько комнат с обычной обстановкой. Мы постоянно что-то обсуждали. В коммуне останавливались всякие волосатые люди, кто автостопом ездил. Их тогда не называли «хиппи», говорили — «волосатые». Наркотики у них бывали. Я помню, делали какой-то экстракт из конопли.

Вскоре Цурков и только что демобилизовавшийся Резников вышли на Скобова и предложили ему издавать журнал, который станет не только новой «Искрой», но и лабораторией по разработке альтернативной социалистической теории. Друзья с энтузиазмом взялись за дело.

Аркадий Цурков. Фото из архива Иофе

Журнал печатался на машинке, на листочках формата А5, затем размножался либо перепечаткой под копирку, либо при помощи фотоаппарата. Объем каждого номера составлял примерно 30-40 страниц, а тираж никогда не превышал 20 экземпляров. Первый номер назывался «Единство», второй — «Перспектива», третий был уже собран, но так и не успел выйти, а все его материалы сгинули в архивах КГБ.

Урок идеологии

Как и у множества других подпольных левых групп, взгляды авторов «Перспективы» представляли собой довольно пестрый набор из троцкизма, евромаоизма и анархизма. В основе идеологии «Ленинградской школы» лежала троцкистская концепция государственного капитализма (у авторов «Перспективы» — «Государственно-монополистического капитализма») породившего новый правящий класс — бюрократию:

— Демократические черты, призванные замаскировать диктатуру буржуазии при капитализме, отброшены за ненадобностью — у государства-эксплуататора достаточно сил, чтобы навести нужный ему порядок в стране и без всякой маскировки. Непомерный бюрократический аппарат, колоссальный аппарат репрессий — органы милиции, госбезопасности, суды, прокуратура, тюрьмы, жесткое регламентирование всех сторон жизни людей, отсутствие даже слабого подобия политических прав и свобод, огромная власть, попадающая в руки к отдельным лицам, и в связи с этим — постоянно имеющиеся следы культа личности — все это непременные атрибуты государства — собственника средств производства, писал автор в статье «Кредо».

Статья в “Перспективе”, подписана так: “Эта статья написана по просьбе одной левой группы ее членом. Вопрос подписи не согласован”

Чтобы покончить с диктатурой бюрократии, необходима новая революция, которая необязательно должна будет стать насильственной по образцу событий 1917 года. Опираясь на слова Ленина о том, что революция есть прежде всего прерывание власти, «Ленинградские левые» считали, что насилие потребуется лишь в том случае, если свергаемый господствующий класс начнет оказывать сопротивление. Вместо прямого захвата власти предполагалось создать широкую коалицию всех оппозиционных сил, которая вынудит бюрократию пойти на уступки и запустит процесс демократизации общества «средствами обычной политической борьбы в рамках правовой конституционной системы».

В качестве движущей силы новой революции авторы «Перспективы» видели интеллигенцию.

В то время официальная советская версия марксизма-ленинизма по-прежнему рассматривала интеллигенцию как прослойку, не имевшую определенной классовой привязки и не участвующую в товарном производстве. Авторы «Перспективы», напротив, считали работников умственного труда отдельным классом, подвергающимся эксплуатации со стороны бюрократии наряду с рабочими.

«А это значит, что деятельность интеллигенции становится ТРУДОМ, в полном смысле этого слова — т.е. целенаправленным взаимодействием человека с природой, продукт которого заключает в себе потребительскую стоимость.»

Вкратце представления «ленинградских левых» о роли интеллигенции можно выразить крылатой фразой из той же статьи: «Интеллигенция — это класс, за которым будущее». Будущее — потому что рост автоматизации производства приведет к уничтожению ручного труда и сделает всех трудящихся «умственными пролетариями». Тут можно лишь поразиться смелости видения, с которой заглядывали вперед дети 70-х.

«Коммунистическое общество мы представляли, конечно, довольно слабо»

Согласно марксистской концепции истории, революции происходят в результате непреодолимых противоречий между базисом и надстройкой, иными словами — между способом производства, обществом и государством. Ленинградские левые видели причину неизбежного краха социализма в противоречии «между общественной формой производства и государственной формой присвоения его результатов» и «между частной собственностью государства и личной собственностью отдельных людей». Стоит напомнить, что вторая половина 70-х годов стала периодом бурного роста советской теневой экономики, и эти противоречия уже откровенно бросались в глаза, несмотря на репрессии ОБХСС против подпольных предпринимателей.

Скобов и Резников, наши дни

«Само же государство [при социализме] превратилось в чисто паразитический класс, единственное участие которого в общественном производстве, если оно и есть, заключается в торможении развития производительных сил общества, но который, зато, активно участвует в процессе распределения, присваивая большую часть результатов производства — себе».

Выход из этой ситуации авторы «Перспективы» видели в полном уничтожении любой собственности на средства производства, «из чего немедленно следует уничтожение всякой собственности вообще». За этим должно было последовать отмирание и государства и политической власти как таковой, пока не останется лишь человек, «освобожденный от всякого угнетения и его причины — отношений собственности».

По этой причине к любым попыткам поиграть в рынок при социализме, в частности, к проводившимся как раз в те годы экспериментам по внедрению хозрасчета на предприятиях, «ленинградские левые» относились крайне отрицательно.

Правда, никаких конкретных проектов устройства коммунистического общества будущего и мыслей о том, как будет осуществляться управление таким обществом и «единой собственностью» у авторов «Перспективы» не было, а процесс перехода к нему они представляли себе лишь в общих чертах. Примерно так, как обрисовал это Андрей Резников:

— Через какой-то переходный процесс после свержения бюрократии, которая в этот момент управляет обществом, через становление свободного демократического общества и народной власти над производством.

Книжная полка юного коммуниста

Основной проблемой не только «Ленинградской школы», но и всех советских диссидентов была разрозненность и фрагментарность гуманитарного базиса, без которого нельзя было до конца сформировать и отточить свое мировоззрение. Для большинства из них путь к оппозиционным взглядам начинался с изучения официального марксизма-ленинизма и осознания вопиющего несоответствия реальности за окном всему тому, что было написано в собраниях сочинений классиков. С этой точки надо было двигаться дальше, но куда и как?

Несмотря на провозглашенное с официальных трибун «преодоление последствий культа личности», работы политических противников Сталина — Троцкого, Радека и Бухарина по-прежнему не издавались и были недоступны большинству читателей. Тем более не переводилось и не издавалось наследие зарубежных левых теоретиков, если оно хоть в чем-то противоречило официально утвержденному идеологическому канону. Тут мог бы выручить уже набравший обороты самиздат, но там куда проще было достать запрещенную художественную литературу или «Архипелаг Гулаг», чем левых теоретиков.

Спасали чудом сохранившиеся в частных библиотеках дореволюционные издания и брошюры выпускавшиеся существовавшим в Москве до 1929 года анархо-синдикалистским издательством при газете «Голос труда».

Кое-что можно было почерпнуть из легально издававшейся философской критики. Как вспоминал Резников в интервью Coda:

— И были эти брошюры «О вреде…» , в смысле «Критика чего-то там…» . Ну надо же было дипломированным философам что-то писать. И они, если речь шла о правой идеологии писали «Критику буржуазной….», если о левой — то «мелкобуржуазной». Если уж говорить о Маркузе — то там он упоминался, по крайней мере это имя было нам знакомо.

Резников вспомнил, что благодаря Цуркову «Ленинградская школа» прошла и через недолгий период интереса к маоизму. Первоисточником «довлеющего ветра с Востока» были китайские пропагандистские брошюры, в том числе знаменитая «Маленькая красная книжечка» — цитатник Мао. В самиздате все это, разумеется, не ходило, но китайские агитки на русском языке могли попасть в подпольный оборот после советско-китайского пограничного конфликта на острове Даманском в 1968 году.

Маленькая красная книжица регулярно переиздается, сейчас в России можно свободно купить издание 2017 года

Съезд, который не состоялся

Тем временем организация начала понемногу расти. На место испугавшихся и сбежавших после истории с листовками приходили новые люди.

Для начала «Ленинградские левые» попробовали агитировать обитателей коммуны Yellow Submarine. Хиппи с удовольствием принимали участие в дискуссиях, но вступать в организацию не торопились. Поэтому ряды новой, как и прошлой организации пополнялись в основном бывшими одноклассниками, однокурсниками и просто хорошими знакомыми. «Школе» порой удавалось получить вполне легальную трибуну. К примеру Цурков, работавший оператором на кафедре вычислительной математики Политехнического института, несколько раз выступал на местных комсомольских собраниях со своими идеями и был подвергнут «благожелательной критике», а не арестован.

В это время к «Ленинградской школе» присоединяются студентка 1 курса матмеха ЛГУ Ирина Флиге, которую в группу привели личные отношения с Резниковым, первокурсник 1-го Ленинградского медицинского института, анархист Алексей Хавин, машинистка Ирина Лопатухина. Помогал набирать журнал еще один истфаковец и постоянный обитатель коммуны Yellow Submarine Игорь Мальский. Восстановить остальные имена гораздо сложнее — они хоть и упоминаются в «Хронике текущих событий» в связи со следствием, обысками и судами по этому делу, но кто из перечисленных имел непосредственное отношение к группе «Перспективы», кто ее поддерживал, а кто просто что-то слышал или только собирался принять участие в их мероприятиях, понять сложно. На вопрос о численности организации Резников ответил вполне однозначно:

Число тех, кого мы знали и с кем общались лично никогда не превышало 20 человек.

Но на самом деле их было больше. Товарищами «Ленинградских левых» числили себя даже те люди, о которых основатели организации не знали.

14 октября 1979 года, на вокзале «по подозрению в краже» был задержан, сообщала «Хроника текущих событий», прибывший из Москвы Андрей Бесов, у которого были изъяты фотопленки с копиями «Архипелага ГУЛАГ» и брошюры диссидента Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». После кратковременного допроса его выпустили, а через несколько минут еще раз задержали, теперь уже за то, что «толкался и оскорблял граждан», после чего передали в руки карательной психиатрии.

Член группы левой оппозиции, московский поэт и музыкант Лев Кучай подписал обращение в защиту Скобова, он же затем присутствовал на суде над Цурковым, за что был арестован на 15 суток. Обыски по делу «Ленинградской школы» проходили у студента третьего курса филологического факультета ЛГУ Алексея Чистякова, у неких В. Сытинского и К.Каубиша, сообщала «Хроника текущих событий».

Немалую роль в наращивании численности организации за пределами Ленинграда сыграл Виктор Павленков — сын диссидента Владлена Павленкова, автора ходившей в самиздате брошюры «2X2=4» — одного из первых опытов анализа советского черного рынка.

Виктор Павленков написал воспоминания «Моя Революция. СССР 1978-1979 годы», судя по которым, он в это время как раз занимался созданием отделения «Ленинградской школы » в Москве:

— Дело в том, что в Тарту Анка представила меня Аркаше Цуркову /…/

Аркаша был одним из издателей журнала «Перспективы» (Журнал Левой Оппозиции) и дал мне почитать второй номер журнала. Машинописный: пять копий, картонная обложка. Первая статья — Аркашина, про импотенцию демократического движения. И — черным по белому -— обещание автора: «Когда за мной придут, надеюсь посмотреть на них через прицел…» (Какой прицел, Аркаша! Было ли у тебя ружье-то вообще? Умел ли ты тогда вставлять патрон в патронник? Высокий, нескладный, смешно ковыляющий, полуслепой городской еврейский мамин сыночек?) Это было сурово. Я его сразу зауважал….

— Свой первый съезд оппозиции мне удалось провести только в начале осени. Туда из Таллина, куда она переехала работать после окончания университета, прибыла Анка, с незнакомым парнем Юрой /…/ Из Ленинграда прибыли Андрей Резников с женой Иркой Федоровой (Ирка была такая своя, что назвать ее Ирой или Ириной язык не поворачивается даже по прошествии почти сорока лет). Из Горького я был в единственном числе. Зато в Москве я постарался. Собирались мы у Тани Огородниковой, удивительно красивой москвички, печатавшей Мандельштама и других для Алика Бабенышева, увидев которую на кухне на Волгина у Марины Анатольевны, я сразу сагитировал. Помимо прочих, я пригласил туда Андрюшу Бесова, с которым познакомился на суде в Калуге за пару месяцев до этого, да еще — Левку и Сашу Орлова. Саша не пришел, зато Левка был мною соблазнен предстоящей выпивкой и красавицей-хозяйкой.

Было мило. Много не пили. Гуляли в парке и по улицам осенней Москвы. Я читал стихи — Бернса и Соснору — но поскольку алкоголя было мало, не пел. Любовались Таней: одно ее присутствие оправдывало все. Танцевали, пили чай, расходились.

С Андреем Резниковым говорили о создании подпольной типографии. Мне было слегка неудобно.

Тем же летом Резников и Федорова побывали в палаточном лагере хиппи на острове Пунгерья на Чудском озере, где пытались распространять «Перспективу». Но вскоре к этому сборищу стала проявлять пристальное внимание местная милиция, так что остаток номеров пришлось закопать.

Зато созрела идея провести в октябре съезд представителей подпольных левых групп и молодых диссидентов, замаскированный под массовый молодежный турпоход.

Но к этому моменту группу уже довольно плотно пас КГБ, так что съезд не состоялся. Вместо него начались аресты.

«Молодежный бунт» в 1978 и его последствия

Летом и осенью 1978 года в «Большом Доме» на Литейном летели головы и звезды с погон — работа с молодежью была провалена.

4 июля 1978 года на Дворцовой площади собирались снимать массовую сцену для советско-британского фильма «Карнавал» (реж. Евгений Татарский ), а точнее — концерт, в котором должны были участвовать американские и советские звезды под девизом «За мир и взаимопонимание между народами». Ожидались выступления Beach Boys, Карлоса Сантаны и Джоан Баэз, от «наших» — Пугачевой, ВИА «Ариэль», «Песняров» и прочих советских звезд 70-х. Заметка о предстоящем концерте была размещена мелким шрифтом на третьей полосе «Ленинградской правды».

Вот только организаторы серьезно ошиблись с датой. Выступление американских музыкантов на главной площади города Ленина в День независимости США в те годы могло восприниматься только как идеологическая диверсия и никак иначе. Реакция последовала молниеносно: директоров «Ленфильма» и «Совинфильма» за недостаточную бдительность уволили, Татарскому сделали выговор, съемки и концерт отменили. А «Ленинградская правда» забыла об этом написать…

В день концерта на площади собралась толпа хиппи, молодежи и просто любопытных.

Но вместо Баэз с Сантаной их встретило милицейское оцепление, из-за которого уныло бубнил «матюгальник», требуя немедленно расходиться.

Разозленная толпа хлынула на Невский, где начался стихийный митинг с призывами к погрому редакции «Ленправды» и раздачей листовок в защиту Сахарова и Солженицына. Интересующиеся подробностями могут посмотреть документальный фильм 2006 года, показанный в эфире телеканала “Россия”.

После такого «усилить бдительность» требовалось десятикратно. И группа студентов, часть которых уже ранее привлекали за антисоветские листовки, тусующихся с коммуной хиппи и готовящихся к какому-то съезду в лесах, выглядела подходящей мишенью.

За Yellow Submarine установили слежку, а в саму коммуну, скорее всего, внедрили информатора. Вскоре прозвенел и последний звонок — отец Феликса Виноградова подогнал грузовик с солдатами и силком вывез сына вместе с его подругой и всеми вещами. Хиппи все поняли и разбежались.

Related Posts
«Таких оптимистичных историков мы и ставим к стенке»
Исчезнувшие коммунары
Как анархисты промахнулись, потому что не стали стрелять
Сталинизм для народа

12 октября 1978 на квартирах у Резникова, Цуркова и Лопатухиной прошли обыски. 14 октября на ленинградских вокзалах начали отлавливать прибывающих участников будущего съезда. Именно тогда были арестованы Бесов и Павленков, которому пришлось ни за что отбыть десять суток в спецприемнике на ул. Каляева.

Трех основателей «Ленинградской школы» пока что не брали, а вместо этого постоянно таскали на допросы и пытались склонить к эмиграции. Первым дал показания Скобов. Дознаватели умели вести с подследственными сложнейшую психологическую игру, постепенно наращивая давление.

«Тебе за две-три беседы наглядно разъясняют что твои друзья — говно, вон они уже дали на тебя показания, да и сам ты — говно, и вообще как ты можешь держаться за свои светлые и чистые идеи такими грязными руками?» — вспоминает Скобов.

К тому же следователь вместо тюрьмы предлагал эмиграцию: «дашь показания — и оформим тебя по ускоренной процедуре, быстро уедешь».

Цурков и Резников сумели выдержать весь этот круговорот и не сломаться, а своего товарища встретили презрением. Тогда Скобов написал заявление об отказе от предыдущих показаний и изложил новую версию событий, настолько издевательскую, что ее уже никак нельзя было предъявить на суде. Тут терпение у следствия лопнуло, и 16 октября его арестовали, а 31 октября взяли Цуркова. Всем были предъявлены обвинения по ст. 70 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда») На Резникова доказательного материала у КГБ пока что не хватало, и ему решили дать погулять. И он отправился вместе с Ириной Флиге и институтскими друзьями в поход на Белое море. Чтобы снять их с маршрута и вернуть в Ленинград КГБ устроил спецоперацию при участии вертолета, целой армии оперативников и местных лесников, фактически оцепив огромный район на побережье. «Может, решили, что мы за границу хотим сбежать, не знаю, — разводит руками Резников, вспоминая этот эпизод. — А в итоге мы сели в поезд и уехали обратно на Мурманск».

И уехали обратно в Мурманск

Суд и расправа

Судя по количеству офицеров КГБ (и звезд у них на погонах), которые вели следствие по делу «Ленинградских левых», их воспринимали как вполне серьезную угрозу. Группу возглавляли два подполковника, в подчинении у них находились майор, четыре капитана и старший лейтенант — почти целый отдел.

И все же следствие далеко не везде шло гладко. Да, при обыске у Лопатухиной была изъята та самая пишущая машинка, на которой было набрано большинство экземпляров и начатый третий номер журнала — но как и от кого она все это получила? Сама Лопатухина молчала до тех пор, пока КГБшники не начали угрожать Цуркову, что «повесят» весь журнал на нее, и он не написал ей письмо, в котором попросил дать показания. Тогда она наконец заговорила, но назвала только одну фамилию — Цуркова.

«Когда меня арестовали в 76-м году» — вспоминает Резников, «то, конечно, сразу раскололи, как говорится, до задницы. Ну я был мальчик такой, семнадцати лет. Посадили и стали говорить, что, мол, нам все равно все известно. Даже сильно не давили, а просто рассказывали, что все остальные уже давно показания дают, цитировали, видимо, свои оперативные данные. Ну и у меня сложилось впечатление, что раз все вокруг говорят — то непонятно, чего это я один тут сижу, упираюсь. Но на будущее я этот урок отлично усвоил, и поэтому в 78 году я сразу же подписал отказ от дачи показаний. Теоретически за это полагалась уголовная ответственность, но не очень тяжелая, даже без лишения свободы

Скобова в феврале 1979 года отвезли в институт им. Сербского, где экспертиза поставила ему диагноз «шизоидная психопатия» и отправила обратно в Ленинград — на суд. 19 апреля 1979 года он был приговорен к принудительному лечению в психиатрической больнице общего типа, где его продержали до лета 1981 года.

Александр Скобов

Тяжелее всех пришлось Цуркову. Фактически КГБ пытался повесить на него всю деятельность «Ленинградской школы»: и издание, и распространение «Перспективы», и привлечение других лиц в антисоветскую организацию. Сам он признавал только соучастие в издании журнала и авторство нескольких статей, а также взял на себя те статьи, авторов которых не смогло установить следствие.

Суд над ним длился с 3 по 6 апреля 1979 года. На процесс были выведены 12 свидетелей, но большинство из них давали лишь косвенные показания, как те четверо однокашников Цуркова по Тартусскому университету, которые понадобились лишь затем, чтобы подтвердить однажды произнесенную им фразу «Долой монополию КПСС во всех сферах общественной жизни». Но за разговоры на кухне в СССР уже перестали давать 10 лет без права переписки, и суду требовались совершенно иные свидетели — те, которые могли бы подтвердить факты издания и распространения Цурковым самиздата.

И вот тут суд споткнулся об Хавина и Лопатухину, которые отказались от всех своих показаний, данных на предварительном следствии. С Хавиным вопрос решили просто — мошеннически записали его показания как подтвержденные. Ирину Лопатухину так легко обойти не получилось: она заявила о личных отношениях с Цурковым, что давало ей пусть и зыбкое, но право не свидетельствовать против близкого человека. Формально гражданские связи судом не признавались, но незадолго до ареста они все-таки успели подать заявление в ЗАГС, а 23 мая — уже после приговора, поженились прямо в СИЗО.

Лопатухина и Цурков. Фотография из фонда Иофе

На Лопатухину давили всеми возможными методами. Ее уволили с работы «за незаконное использование оборудования» (печатной машинки) для распространения самиздата, спортивные парни в штатском, представлявшиеся «коллегами из пединститута», угрожали ей после заседания избиением, если она продолжит отказываться от показаний, но она упорно стояла на своем. В конце концов, уже после суда над Цурковым, ее приговорили к шести месяцам общественных работ по ст. 182 УК РСФСР («Отказ свидетеля или потерпевшего от дачи показаний»). Сам Цурков получил пять лет строгого режима и два года ссылки по 70-й статье УК РСФСР и аналогичной статье УК Эстонской ССР.

Резникова хоть и вывели из процесса, но не оставили в покое. Его квартиру несколько раз обыскивали. Во время одного из обысков подбросили наркотики, но раскручивать это дело дальше не стали. 30 марта двое, видимо, уже попавшихся на крючок КГБ знакомых, пригласили Резникова в гости, крепко напоили, а затем стали предлагать поучаствовать в откровенно мошеннической схеме торговли арбузами. Резников отказался — и в ту же ночь, когда он шел из этих гостей вместе с Ириной Флиге, находившейся уже на восьмом месяце беременности, на них напали неизвестные. В атаке участвовали восемь человек — то ли курсантов КГБ, то ли «бригадмильцев». Виктор Павленков описал события той ночи в стихах:

Звонила Ирка. Голос декабристки.

Беременной— уже восьмая

Луна без крови. Животом вперед

Ее толкнули, но она сумела

Упасть чуть набок, чтобы плод не повредить.

Андрея били — повалили и пинали,

Потом забрали -— дали десять суток…

Правда, в интервью Coda Резников сказал, что на самом деле все это выглядело менее драматично: Ирину не били, а аккуратно прижали к асфальту, не давая ей пошевелиться, а его самого загнали то ли в стенную нишу, то ли в подъезд и слегка попинали.

Параллельно нападавшие решали, что им делать с доставшейся в качестве трофея мороженой курицей, которую Резников с Ириной несли домой.

После этого Резниковы уехали сперва в Москву, а оттуда — на Алтай, где два года проработали в геологической партии. По тем временам это был неплохой способ не только заработать денег, но и исчезнуть с радаров: начальники партий могли нанимать на временную работу персонал без регистрации в отделе кадров главка, а, следовательно, эта информация не уходила и в КГБ, который бдительно следил за тем, чтобы попавших на карандаш диссидентов никуда не брали или сразу же увольняли. Потом Резниковы снова вернулись в Ленинград. Нормально трудоустроиться Андрей Резников не мог еще долго — его отказывались брать даже уборщиком в метро, зато регулярно выносили предупреждения по статье о тунеядстве.

Алексею Хавину не простили его попытку отказаться от показаний. Его арестовали на выходе из зала после суда над Скобовым, после предварительного обыска, его одежду забрали для повторного досмотра и обнаружили зашитый под подкладку пакетик с «веществом» (а скорее всего подбросили, в то время эта практика уже существовала, о чем свидетельствует двухкратный обыск). Приговор — шесть лет строго режима на специальной «наркоманской» зоне, где Хавин, вопреки слухам, проникшим в интервью и в литературу, не погиб, а вышел на свободу и до сих пор живет в городе Иваново. Александр Скобов поддерживает с ним связь.

Post Scriptum

Самого Скобова выпустили из «психушки» в 1981 году, но на свободе он гулял недолго. В том же году он присоединился к группе СМОТ, и в 1982 его опять приговорили к принудительному лечению. По этому же делу на три года была осуждена Ирина Лопатухина, формально — за распространение самиздатовского сборника антисоветских анекдотов, а на самом деле за то, что «она превратила свою квартиру в правозащитный штаб по сбору и передаче информации на Запад». Окончательно Скобова освободили пять лет спустя, в разгар перестройки, по указу Верховного Совета о помиловании всех осужденных по 70-й статье УК РСФСР. Выйдя на свободу он сразу же вступил в «Демократический Союз» Валерии Новодворской.

Александр Скобов с автором текста Алексеем Байковым

Дальнейший путь Скобова — это леволиберальные организации разной степени радикализма, постоянная колонка на запрещенном «Роскомнадзором» ресурсе Grani.ru, участие в работе Санкт-Петербургского «Мемориала» и в протестных митингах.

Аркадий Цурков сидел очень тяжело. Он постоянно бунтовал против режима, участвовал в акциях заключенных и голодовках, и со своим слабым здоровьем неоднократно оказывался в ШИЗО. В колонии он продолжал заниматься марксистской теорией. Некоторое время его сокамерником, а затем соседом через стенку и собеседником по тюремному «телеграфу» был известный диссидент Натан Щаранский, который оставил подробные воспоминания о Цуркове, в своей автобиографической книге «Не убоюсь зла»:

— Взгляды Цуркова вызывали раздражение у многих зеков: марксизм в любой его форме был тут не в чести. Но Аркаша упрямо шел своим путем. В восемьдесят третьем году у него отобрали все конспекты трудов Маркса (в убогой тюремной библиотеке было вдоволь чтения лишь для одного Цуркова); после безуспешных попыток добиться их возвращения он объявил голодовку, написав в заявлении на имя прокурора, что советская тюрьма, вероятно, единственная в мире, где запрещено держать в камере конспекты произведений основоположников марксизма.

В конце концов тюремное начальство пошло на откровенную провокацию и в очередной раз отобрало у Цуркова конспекты как раз перед тем, как его должны были этапировать в ссылку. Он попытался забрать свои бумаги силой — и был немедленно увезен в суд, где ему добавили еще два года общего режима за нападение на конвой. В 1984-85 годах его наконец сослали на поселение, где он жил вместе с будущим архитектором путинской «суверенной демократии» Глебом Павловским — в те времена тоже левым диссидентом.

Окончательно освободившись, Цурков эмигрировал в Израиль где защитил диссертацию по математике, некоторое время преподавал в местных университетах, а затем перебрался работать в Бразилию.

За два года на Алтае Резников окончательно разочаровался в своих левых убеждениях и стал склоняться к той экономической идеологии, которую позднее назовут либертарианством. Об этом он постоянно спорил с Цурковым и Павловским, когда навещал их в ссылке:

И Глеб, когда я при нём называл себя «в прошлом марксистом», говорил: «ну как же ты так можешь, ведь надо же твёрдо стоять на своих идеях, что же это такое?» То есть — он меня обвинял в том, что я меняю свои идеи. Иногда я на него сейчас смотрю и думаю: вот этот человек учил меня быть твёрдым в убеждениях!

В 1986-93 годах Резников получил второе высшее образование на Географическом факультете ЛГУ, там же защитился и остался работать преподавателем. Занимается изучением современной динамики ландшафтов территорий российского Северо-Запада, исследованиями и организацией природных заповедников. Имеет семерых детей от двух браков. Его бывшая жена Ирина Флиге в настоящее время возглавляет Научно-Исследовательский центр Санкт-Петербургского «Мемориала».

Читать дальше

Привет, оружие!

Парализованный психиатр подписал журналисту Coda справку на отсутствие противопоказаний для владения оружием. После трагедии в Керчи, когда молодой человек, склонный к массовым убийствам, получил разрешение и купил ружье, редакция Coda решила выяснить, как такое могло случиться? Можно ли в России пройти медицинское освидетельствование для получения лицензии на оружие, не выходя из дома? Не будем нагнетать интригу: нашему корреспонденту это удалось.

Еще в журнале

Война с разумом

Тысячелетний Советский Союз СССР вернется, каждому гражданину дадут 14 миллиардов, конституцией будет грамота Александра Македонского, а долги и коммуналку можно будет не платить: стоматолог из Таджикистана, «потомок Благородной породы Славян» Сергей Тараскин возрождает Советский Союз в планетарном масштабе.
Как анархисты промахнулись, потому что не стали стрелять Группа анархо-синдикалистов хотела убить Никиту Хрущева за его волюнтаристскую международную политику. Но их, разумеется, поймали и посадили. К тому же у них и винтовки-то не было.
Город «немух» «Немухи», немые — так называли в городе Белая Калитва людей, которые с рождения не умели говорить. При изучении истории  забытого концлагеря в городе Белая Калитва корреспонденту Сoda пришлось столкнуться с целым городом немых. Молчали памятники. Молчали люди. Скрывались рукописи и имена.
«Таких оптимистичных историков мы и ставим к стенке» Ветольд Аникушкин трижды создавал подпольные коммунистические кружки в Москве, Риге и в Ростове-на-Дону. Каждый раз дело заканчивалось провалом. Третий донос привел подпольщиков в застенки ростовского отделения КГБ. Сын красного генерала боролся с советским классовым обществом и был осужден.
«Гуманизм — это сатанизм и человекоугодие» Интервью с православным фундаменталистом, ждущим второго пришествия Царя