Постпамять

Город «немух»

«Немухи», немые — так называли в городе Белая Калитва людей, которые с рождения не умели говорить. При изучении истории  забытого концлагеря в городе Белая Калитва корреспонденту Сoda пришлось столкнуться с целым городом немых. Молчали памятники. Молчали люди. Скрывались рукописи и имена.

  • Текст Полина Ефимова
  • Фото и иллюстрации Александра Сердюкова, Полина Ефимова
  • 3 Oct, 2018 Белая Калитва, Ростовская область

В немецком лагере в городе Белая Калитва по официальным данным погибло около семи тысяч людей. Имена погибших неизвестны до сих пор. Никто не стремится их восстановить. Они канули в безвестность, как будто и не было их никогда. Остались лишь несколько пожелтевших листков воспоминаний. Они выцвели и съехали набок на стенде в заводском музее.

76 лет назад, когда немцы двигались на Сталинград, мирное население не эвакуировали. Партийное начальство было уверено — город не сдадут. По официальной статистике, к  23 августа 1942 года из 400-тысячного города было эвакуировано примерно 100 тысяч человек.  Большая часть людей осталась в Сталинграде. Советские цензоры вычеркивали любое упоминание о жертвах среди местного населения.  

Потоки беженцев в страхе и ужасе несколько дней метались между Волгой и городом под артобстрелами и бомбежкой с воздуха. Немцы захватывали один квартал за другим.

Оставшихся в живых людей немцы собирали в группы и отправляли в пересыльный лагерь в Белую Калитву. Тогда, в июле 1942 года это была станица. На ее окраине, около горы немцы создали пересыльный лагерь. Здесь когда-то был советский птичник и рядом с ним начиналось строительство алюминиевого завода: была уже расчищена огромная площадка, но из-за того, что началась война, строительство металлургического гиганта остановили.

По словам краеведа Владимира Бочурина, лагерь находился на том месте, где после войны был возведен алюминиевый завод.

— Когда мы строили завод, то находили человеческие кости. Кости были везде. Это так потрясло начальство, что сведения о точном количестве погибших тут же засекретили. Никому не разрешалось говорить об огромных человеческих потерях среди мирного населения, — говорит Владимир Бочурин. — Я могу только примерно сказать площадь лагеря, около 800 000 кв. м. Именно столько сейчас занимает завод.

Оставшиеся в живых узники говорили, что комендантом лагеря был немец по фамилии Эрлих. Но был ли этот человек с такой фамилией комендантом, сегодня точно  не установлено: местные историки доступа к немецким и советским архивам не могли добиться.

Что происходило за колючей проволокой?

После войны один из малолетних узников, чудом оставшийся в живых — фамилия его неизвестна — нарисовал схему лагеря. Грунтовая дорога разделяла его на две части. По правую сторону —  двухэтажная комендатура (бывшая контора советского птичника). Водяная будка. Длинные ряды саманных бараков, покрытые соломой. Молодые деревья. Над пятью бараками надпись «здесь были куры». Ближе к горе несколько домиков, вдалеке от них нарисован квадратик и надпись: «Наша землянка». Над бараком №16 стоит надпись «сгорел».

Схема лагеря в Белой Калитве

«Помню, как нас гнали в дождь, мороз. Погрузили на открытые платформы и привезли в Калитву. Места в птичниках нам уже не хватило, и мы жили в шалаше. И потому видели, как накануне освобождения города немцы подожгли птичники вместе с людьми. Слышали, как страшно кричали люди в огне», —  из воспоминаний бывшей узницы Зинаиды Кармановой, опубликованных в газете «Советский металлург» 7 декабря 1990 года.

Чудом корреспонденту Coda удалось найти  живых свидетелей.

Лилия Егорова, 87 лет, бывшая узница лагеря, в 1942 году ей 11 лет:

– Нас не выпустили из Сталинграда. Мать работала на заводе до последнего, даже под бомбами ходила на завод. Иначе могли посадить. А когда стали бомбить, мы спрятались в соседнем поселке. А потом пришли немцы. Вытащили нас из подвала. Пошли мы пешком на станцию. Повезли нас в Белую Калитву. Затолкали в бараки.

Куриные блохи были – с куриное яйцо.

Мать нас вытащила на улицу – мы стали жить под деревом. Мы сидели в тачке, укрытые тряпками под деревом.

Немцы не препятствовали.

Я часто подходила к ямам. Две огромные ямы. Я бегала туда после пяти часов, когда немцы заканчивали всю работу по сортировке людей. Молодых отбирали в Германию.

Часто подходила к одной яме. Там лежали горы трупов. Думала, может, нужна моя помощь. Там разных возрастов дети лежали мертвые, дети в пеленочках. А как туда их сбрасывали, не могу сказать потому, что в  то время, когда их убивали, я пряталась в тачке под деревом.

Один офицер как-то подошел, начал орать на мать. А посмотрел на меня и замолчал. Так резко замолчал. Просто застыл на месте. И – ушел. Быстро-быстро пошел от нас, чуть ли не бегом. А мы трясемся от страха.

Ведь немцы сожгли два барака вместе с людьми. Заболели люди. Вот живьем их и сожгли. Немцы боялись инфекции.

Каждое утро подводы объезжали птичники и собирали трупы. Их сбрасывали в огромную яму, в 9 районе нынешнего цеха №4 металлургического завода. Слабых под предлогом лечения собирали и отвозили в «душегубку». Их трупы сбрасывали в овраги под Краснодонецкой.

Когда дежурили румыны, было полегче. Они выпускали мать за проволоку, чтобы она смогла принести еды. Сырую картошку ели. В мешочках у нас еще была горелая пшеница.

Вдруг вижу, бежит обратно этот странный немецкий офицер. В руках у него – белка. Протянул ее мне и что-то по-немецки стал говорить.

— Бери, это тебе. Ты очень похожа на мою старшую дочь, — сказал он по-немецки, а моя мама знала немного язык и перевела мне потом.

Этот немец потом приходил к нам несколько раз. Матери сказал: «Будешь стирать мою одежду». За это он давал нам еду.

А потом что-то случилось ближе к зиме. Снова пришел этот офицер. Схватил меня и прижал крепко. Мне было больно. Колючая его шинель царапала щеку. Он говорил:

– Нас забирают. Я пришел попрощаться. Я знаю, что меня убьют. Я не увижу своих дочерей. А ты – ты так похожа на мою старшую дочь, на мою белку.

Больше мы его не видели.

А мы спаслись. Ночью пролезли под проволоку и ушли далеко в степной хутор, где приютила нас одна казачка.

Валентина Шлюпко (в девичестве Вавилина), в 1942 году – 9 лет:

Валентина Шлюпко

– Нам не дали эвакуационное удостоверение. Это такая бумажка, где написано, что можно покидать Сталинград. А без этой бумажки никого не пускали отряды НКВД. Стояли и проверяли на переправах. Мы даже и не пытались куда-то уйти, понимали, что никто не пропустит.

В нашей семье было семь человек детей: Мария, Валя, Гена, Алевтина, Коля, Леша и я. Отец из-за травмы ноги не воевал. Он работал на Сталинградском тракторном заводе до последнего момента, до тех пор, пока не пришли немцы и мы побежали из города. Но уйти далеко не смогли. Спрятались от бомбежки в подвале. А когда обстрел закончился – дверь подвала открылась, и немец что-то заорал. Мы вышли всей семьей. И мама была, и папа. У него была густая борода, его приняли за хромого деда. Погнали на железную дорогу. Погрузили нас на открытую платформу. Мы закутались в шерстяное одеяло и полушубок. Тем и спаслись. Пошел дождь. Была глубокая осень. Мы сверху покрылись ледяной коркой. Льдинки сыпались с нас. 

Привезли на станцию Нижне-Чирская, а потом погнали в Белую Калитву. Овчарки по бокам колонны бежали. Страшно было. Помню, пришли в лагерь — колючая проволока. Загнали в барак, а там – гора трупов. Люди лежали штабелями, как бревна.

Остатки немецкой колючей проволоки в Белой Калитве

(Валентина плачет. Слезы текут из под огромных очков. Ее рука дрожит, когда она вытирает глаза).

Есть было нечего. Матерям разрешали выходить за территорию лагеря. Но в заложниках немцы всегда оставляли детей, чтобы матери вернулись обратно.

Иногда нам приносили замерзшую тыкву. Мы ее разогревали в ладонях и ели. Ломали толстые стебли бурьяна, жгли костры. Грелись.

Помню, от нас была загорожена колючей проволокой территория для советских солдат. Они, бедные, в окровавленных бинтах ходили.

Однажды ночью зимой нас разбудила мама и приказала идти за ней. Оказалось, что ее сестра дала взятку румыну-охраннику — он пустил ее в лагерь. Мы пролезли под колючую проволоку, скатились в овраг, перешли на другой край, а там нас ждала подвода. Мы поехали на хутор к своей тете.

Читайте еще о немецкой оккупации и концлагерях
Как тайный концлагерь стал секретным училищем
Немчик родился
Три неудобных сапога

Мы, сестры, выжили. Мы всегда поддерживали друг друга, находили теплые, добрые слова. Двум нашим братьям повезло меньше. Брат наш старший Алексей был сразу же забран немцами от нас, его отправили вглубь Германии, в лагерь. Это я уже потом узнала, когда делала запросы в КГБ.  Брату повезло. Он остался в живых. Но долго не прожил. Когда вернулся домой, люди навесили на него клеймо «враг народа». Чтобы скрыться от позора, Алексей уехал в Казахстан поднимать целину. Там умер от инфаркта в возрасте 44 лет.

Второй наш брат Коля, пережив ужасы немецкого лагеря, служил в советской армии и в августе 1968 года погиб в Чехословакии, когда туда были введены наши войска. Привезли нашего Колю в запаянном гробу. Из военкомата приставили специального человека, чтобы следил за родными, не давал им открыть гроб и посмотреть на лицо родного человека. Не от немецкой пули он погиб.

Брат Коля, который погиб в Чехословакии

А мы все выросли. После войны у мамы родилось еще двое деток. Она получила орден Материнской Славы. Ее приглашали на торжественные мероприятия. Она сидела и плакала, когда говорили о войне. Она ведь не могла никогда сказать всю правду, что была в лагере. За это могли отправить уже в наш лагерь. За то, что остался на оккупированной территории, работал на врага. Не признавали за людей тех, кто был в концлагере. Я вам подробностей не скажу. (Голос Валентины стал жестким и твердым).

Но наши люди сразу вешали ярлык «враг народа», если узнавали, что кто-то был в лагере.

Из воспоминаний Архипа Кудряшова (опубликованы в газете «Заветы Ильича в 1990 году): «Много зверств и издевательства я видел лично. В одном из бараков станции Белой Калитвы жили дети, женщины и старики – сталинградцы. В момент, когда наша героическая Красная Армия начинала разгром фашистов под Сталинградом, немцы облили барак керосином, заперли его на запор и подожгли. Некоторые вырывались из окон барака, пытались спастись, но немецкие бандиты сидели в засаде и обстреливали из автоматов, бегущих».

«Немуха»

Спастись удалось немногим.

О чудесных спасениях ходят легенды. Лидия Калабухова, местный краевед, рассказала о женщине  по кличке «Немуха», которая спасла несколько десятков детей.

— Эта женщина жила на одной из улиц нашей станицы. Она говорить не умела, немая была. Зимой  подходила к колючей проволоке лагеря и протягивала самогон румынским охранникам. Они пропускали ее на территорию лагеря. «Немуха» брала одного ребенка на руки, второго ребенка прятала под широкой юбкой и ночью выходила обратно. Так она спасла несколько десятков детей. Немцы все же узнали, что какая-то женщина выводит детей. Объявили ее в розыск. Но она пропала, и больше ее никто не видел. Подробностей я не знаю, — говорит Лидия Калабухова. – Потому что эту историю я прочла в рукописи Александра Шамрицкого, бывшего главного редактора местной газеты «Заветы Ильича». Эта рукопись никогда не была издана. Хотя он и его родственники много раз пытались издать книгу, но никто не согласился опубликовать этот ценный материал. Редактор газеты Шамрицкий уже умер, а его родственники никому не соглашаются показать рукопись.  Может, ее больше и нет, кто знает.

— Нет, мы показывать никому и ничего не будет, — ответила по телефону на просьбу встрече Людмила Сафонова, невестка Александра Шамрицкого.

Неожиданно бывшая журналистка местной газеты «Заветы Ильича» Сафонова говорит слова, от которых я застываю от ужаса:

— Это не был концлагерь, — говорит она. — Немцы вывозили из-под обстрела гражданское население. Об ужасах немецких концлагерей не стоит рассказывать.

— А то, что сожгли птичники вместе с людьми?

— Ой, да ну, — отмахивается Сафонова. – Ну, сожгли. Может быть, это сами военнопленные солому неосторожно подожгли. Вот и случился пожар.

Этой версии придерживаются и некоторые другие местные общественные деятели, считая, что историю лагеря не стоит освещать в прессе. У такой закрытости есть объяснение.

После войны на территории бывшего лагеря был построен металлургический секретный оборонный завод, или почтовый ящик №16: многие закрытые города Советского Союза называли «почтовыми ящиками».

Для всего советского населения завод выпускал алюминиевые кастрюли. И лишь немногие знали, что  здесь делали алюминиевые сплавы для авиационной промышленности.

Памятник-камень на проходной завода. Без имен

Никому не разрешалось говорить, что здесь был лагерь. Когда началась перестройка в 1989 году, редактор местной газеты «Заветы Ильича» Александр Шамрицкий и директор завода Георгий Сафаров поверили что время пришло.  По приказу директора завода Сафарова около центральной проходной на улице Заводской, 1 был установлен памятник-камень. Позади него — колючая проволока.

Но на памятнике не было имен погибших.

В 1990 году в местной газете «Заветы Ильича»  появилась небольшая заметка «Память жива». Сообщалось, что в ходе митинга, посвященного открытию памятника, секретарь партийного комитета Юрий Дьяконов сказал:

—  На нынешней территории завода действовал фашистский лагерь, где погибли сотни и тысячи военнопленных и гражданских лиц. При строительстве завода были найдены останки многих погибших. Находят их строители и нынче. Часть из них была перезахоронена.

На местном кладбище, где были похоронены останки погибших, стоит белая стела с красной звездой. Она видна издалека, еще с дороги. Я иду к ней в надежде найти хоть одно имя погибшего. И не нахожу ни одного. Около стелы – только общая памятная надпись. Памятник не может ничего рассказать.

— Это сложно и трудно понять, почему местные власти и отказываются ставить памятники, где были бы увековечены имена погибших в лагере, — говорит Лилия Егорова. – В 1986 году я обращалась в местное отделение КГБ.  Я ездила доказывать, что здесь был лагерь. Так их сотрудники посмеялись надо мной. Они отрицали факт существования немецкого лагеря, говорили, что нет подтверждающих документов. А какие нужны документы, когда есть живые свидетели.

— Странно, что в Белой Калитве никто не занимается узниками, — говорит Таисия Васильева. Ей было три года, когда она оказалась в концлагере вместе со своими восемью братьями и сестрами. —  Когда мы вернулись после освобождения города обратно, Сталинградский исполком поставил на учет всех возвратившихся. Нас занесли в специальный список, где было указано, что мы действительно были в Белой Калитве. На этом основании нам выдали свидетельства малолетних узников. У нас в Волгограде есть ассоциация малолетних узников.

— Не выгодно показывать местной власти, что на родине губернатора Ростовской области был лагерь, где погибло много людей, — сказал один из местных чиновников, попросивший не называть свою фамилию во избежание увольнения.—  Войну показывают героической, что везде было подполье. А в лагере подполья не было, люди пытались выжить, кто как мог.

На таганрогском авиастроительном заводе, где в конце 2017 года произошло массовое отравление таллием, были найдены мышьяк и источники радиации. Корреспондентка Coda во второй раз  отправилась в Таганрог, чтобы встретиться с главным подозреваемым. 

Еще в журнале

Война с разумом

Как анархисты промахнулись, потому что не стали стрелять Группа анархо-синдикалистов хотела убить Никиту Хрущева за его волюнтаристскую международную политику. Но их, разумеется, поймали и посадили. К тому же у них и винтовки-то не было.
Как тайный концлагерь стал секретным училищем Во время немецкой оккупации в Ростове был свой концлагерь. Сейчас на его месте военное училище. Местные жители пытаются поставить там памятник, а власти и военные отказываются. Coda попыталась поклониться братским могилам — но безуспешно.
«Он все время тыкал в меня стволом» Захват заложников в ростовской школе, произошедший за 11 лет до Беслана
Исчезнувшие коммунары Когда говорят о советских диссидентах, вспоминают обычно правозащитников, либералов и правых. О леваках — коммунистах и анархистах — почти не говорят. Coda исправляет это упущение и вспоминает историю юных коммунаров из Питера, которых посадили за коммунистическую пропаганду в 1979 году.
Немчик родился Страх, унижения и ложь: Coda нашла «немчиков» — детей немецких солдат, которым всю жизнь приходилось скрывать свое происхождение, и поговорила с ними, хоть они и предельно неохотно рассказывают о себе и своих родителях.